Чулпан Хаматова
 
Новости  
Биография  
Театр  
Кино  
Другое  
Фотографии  
Интервью  
Ссылки  
Форум  
О Фонде  
 
Подари жизнь
 


  

 

 

 

     
Чулпан Хаматова > Интервью и статьи о Чулпан Хаматовой > ''Мне важнее любить самой''


 
 

''Мне важнее любить самой''

С легкой руки режиссера Кирилла Серебренникова эту татарскую девушку в России теперь называют национальным достоянием. Это комплимент русскому вкусу. Чулпан Хаматова антизвездна и антигламурна. Ничего о личной жизни, но много — о больных детях. Мало интервью и много работы. Так какой должна быть настоящая звезда?

«Ой, она простуженная такая! Как вы с ней будете говорить?» — басом сказала нам неизвестная театральная девушка с сигаретой на губе. Мы медленно путешествовали по закоулкам «Современника». Времени было навалом. Только что по внутренним динамикам объявили, что предпремьерная репетиция «Трех сестер» закончится не в 4, а позже, потому что у всех очень хороший настрой. Больная Чулпан с хорошим настроем репетировала Машу. В гримерке мы застряли. Тут висело задумчивое Машино платье — белое, как у невесты. Вокруг таял сигаретный дым, сновали мужики в робах (где-то прорвало трубу), гордо плавали басистые девушки. Вдруг что-то вбежало, мелькнуло, зашмыгало носом. Девушки растаяли, а мужики расступились. Чулпан, в рабочих брюках и свитере, однозначно давала понять: перекур кончился, сейчас начнется что-то очень важное.

Вы сейчас Маша или вы уже Чулпан?

- Нет, я Чулпан, я Чулпан. Я просто лечу ухо: отит жуткий.

Я, наверное, не вовремя: вид у вас замученный.

- Нет, он замученный, потому что мы сейчас жизнь сыграли. Четыре года прошло на сцене. Ничего, я готова, ничего.

По-моему, вы разбиваете королевственный образ звездной актрисы. Как-то вы его не поддерживаете.

- Я в него не верю, честно говоря. Совершенно не верю. Все мои идеалы актрис — отнюдь не королевские. И видимо я как-то подсознательно стремлюсь за теми, кого я уважаю творчески. А вот этот флер, эта тайна… Для меня есть два пути: или не общаться совсем с журналистами и выходить на сцену только чтобы зрители видели меня пунктирно в театре, в кино, и тогда сохранить образ какой-то звездности; или общаться, но чтобы все видели меня такую, какая я есть. И я совершенно этого не стыжусь, не скрываю. А эта идея, что актриса всегда должна быть в струне, что мы обязаны быть накрашены всегда, потому что на нас смотрят, — мне это неинтересно, ну совершенно неинтересно.

Но вы ощущаете, что можете манипулировать зрительским сознанием?

- Да, безусловно. Театр, кино, искусство вообще — огромная ответственность, и это должны понимать все, кто этим занимается. Хочешь ты или не хочешь, три человека за тобой идут, триста, три тысячи, три миллиона — это огромная ответственность, и это нужно знать.

Вы отвечаете за то, что вы делаете?

- Я отвечаю за все, что я делаю на сцене. Я не всегда могу ответить за то, что я делаю в кино, потому что я не присутствую при монтаже. Но за все, что на сцене, я отвечаю. Если я не отвечаю, я не работаю.

Отказываетесь от каких-то ролей?

- Если предлагают за большие деньги такую роль или такую тему, которая зароет наше общество еще глубже, то я в эту историю никогда не пойду. И думаю, если я буду совсем на краю и все же пойду на это, то мне будет очень плохо, я заболею. У меня были такие вещи — на грани, когда я понимала, что… В кино это было. Мне было очень тяжело пережить, что это моими устами сделано, моим именем. Безусловно, театр — это всегда манипуляция. Актеры, режиссеры — властители умов, что бы ни говорили, это так.

А что сейчас нужно делать? Что бы вы хотели показывать в кино, показывать в театре? - Героя, который не боится быть самим собой. Героя, который не боится быть человечным. Героя, которому есть что сказать, в первую очередь, а в самую последнюю очередь — такого, который хочет удивить и поразить и перевернуть сознание. Мне не хватает какой-то простоты. Простоты и вместе с этим глубины. Потому что человек должен доверять себе. У нас сейчас масса молодых артистов — и я среди них, — музыкантов, художников, фотографов, которые не доверяют себе. А нужен герой, который воспринимает эту жизнь и каждое движение этой жизни как некий набор неслучайностей, как поступательное движение.

В одном интервью вы говорили с обидой, что вам некий режиссер сказал: «Наконец-то вы должны сыграть настоящую женщину!»

- Нет, это совершенно не обида. Это такая данность, которая есть в моем образе. Видимо, мой психотип — инженю, травести — не ассоциируется с мужским представлением о том, как должна выглядеть женщина. У этого режиссера есть некий стереотип женщины. Я под этот стереотип не подходила. Поэтому он, не зная, как мне объяснить, что я должна сыграть, вот так коряво это все обозначил. На самом деле, конечно, я не обиделась. Ну чего обижаться? Я не могу играть какую-то абстрактную женщину. Женщина складывается из нюансов, из деталей. Просто я поняла, что я с этим режиссером работать не буду, мне с ним будет работать скучно, потому что он будет тянуть в сторону какой-то абстракции, чего я делать не умею, мне неинтересно. Это не только моя проблема, это проблема всех актеров — всех без исключения. Вот есть такая Чулпан Хаматова, вот играет она такие роли, она это делать умеет, и давай мы из фильма в фильм будем ей это предлагать. Так и происходит. Как начал ты играть бандитов, так и будут тебе это предлагать. Будешь ты это делать или нет — это уже твой выбор. Но, к сожалению, это индустрия.

Мне очень понравилось, как в каком-то интервью вы сказали замечательную фразу о своей героине в «Гарпастуме»: «Это женщина, которая пытается любить и хочет заблуждаться в том, что ее любят». Был какой-то момент в вашей актерской жизни, когда вы поняли, что способны играть таких персонажей? Когда девочка стала сильной?

- Я на самом деле всегда была взрослее того возраста, который был придуман критиками и зрителями. И я понимала, что ничего страшного в этом нет. Потому что, слава богу, у меня есть театр и масса каких-то других точек преткновения. И вообще в последнее время я перестала так серьезно относиться… нет, не к профессии, а ко всему, что вокруг нее. Это какой-то, видимо, момент мудрости и взросления. Я выросла, я уже давно выросла. И к этой роли в «Гарпастуме» я была уже готова. Но тут все дело в способности режиссера рискнуть. Не было бы Леши Германа, я бы так до сих пор и играла девочек — ведь это же так.

Однажды вы сказали, что хотели бы жить в эпоху Средневековья: там была страсть, жестокость.

- Это, наверное, по темпераменту мне подходит. Я внутренне неизящный человек, я человек достаточно грубый, мне нравится деревянная обувь, грязь под ногтями. Если бы можно было не мыть голову месяцами, я бы, наверное, так и ходила. И это совершенно не вписывается в современное представление о жизни. Конечно же, я мою голову, и делаю маникюр, и пытаюсь быть аккуратной. Но мне это близко — вот такое отношение. Нерафинированное. Мне ужасно стыдно становится за себя, когда я попадаю в компанию людей, где эта рафинированность возведена в культ. И я понимаю: ой-ой-ой, я как-то не попадаю в наше время. С одной стороны, мне нравятся ухоженные ногти. А с другой стороны, если бы я жила в Средневековье, мне бы, наверное, было бы проще смириться с тем, что они неухоженные.

Тогда что такое, по-вашему, красивая женщина?

- Мне ужасно нравятся красивые женщины — и пусть она будет тупица. И красивые мужчины тоже нравятся, если даже полные дураки. Иногда это только внешность, иногда только характер. Я недавно говорила про одну актрису: «И она вышла, такая красивая». А рядом сидел мой коллега-актер, который заорал: «Что ты сказала?!» Я говорю: «Она красивая». Он говорит: «Не смей так говорить, она уродина». У меня какой-то собственный взгляд на женскую красоту. Мне нравятся женщины, которые несимпатичны, но красивы изнутри, у которых странная красота, которые светятся. Мне нравятся красивые люди в разных проявлениях этой красоты — я любуюсь. Мне нравится, что есть повод любоваться. Значит, эти люди мне дают возможность наслаждаться жизнью вокруг.

Сейчас стали очень модны новые медийные стратегии: актеры становятся партийными лицами, олигархи — благотворителями. Вы играете в эти игры?

- Да, я играю в эту игру. Опять-таки все это связано с Фондом, который стал, наверное, такой частью моей жизни, которая больше, чем что бы то ни было — чем кино, чем театр. Я стала членом Общественной палаты, что вызвало у многих моих друзей, мягко скажем, удивление. Я не вступала ни в какую партию, я ничего не поддерживаю. Я так понимаю свою миссию: я тот голос, который должен от врачей донести информацию до Путина, Медведева, до верхов. Врачей они не услышат, мой голос они услышат. Я выступала на Общественном форуме и говорила про квоты, про то, что дети умирают, что надо что-то с этим делать. И на это как-то среагировали. И мне очень грустно, что люди, которым я так доверяла, увидели только то, что я стояла на фоне нашего российского флага, который уже олицетворяет партию «Единая Россия», видимо (я не знаю, что он теперь олицетворяет). Как будто это был такой проправительственный манифест. Но я к этому не имела никакого отношения. От меня отвернулась масса людей. Ну, отвернулись и отвернулись. Я все равно буду идти дальше. Я даже слышала, что Хаматова за счет больных детей хочет попасть в правительство, — вот это меня больше всего рассмешило. Мне уже терять нечего. Главное — дети выздоравливают.

В спектакле «Голая пионерка» вы цитируете фразу Островского: «Умей жить, когда жизнь становится невыносимой». Как вы боретесь с отчаянием?

- Знаете, то, что я начала три года назад пытаться помогать детям, — это, конечно, очень на место поставило мою голову. И сейчас слово «отчаяние» я воспринимаю не так, как раньше. Конечно, это все я понимаю достаточно отстраненно. Есть отчаяние, когда ты не можешь спасти ребенка. И есть отчаяние, когда — да, у меня сейчас не получается роль, да, иногда болеют дети, да, какие-то проблемы в жизни. И это, наверное, нехорошо — все время оборачиваться на этих больных детей, на их уровень трагедии, но, тем не менее, все равно подсознательно я это делаю. Я иногда пользуюсь служебным положением, и, так как у меня нет собственного врача-терапевта, когда я уже падаю от усталости, я бегу к этим врачам. Они меня наконец-то посылают на снимок, берут кровь, ставят диагноз. В прошлом году я пришла к ним зеленого цвета, приползла. Но раз уж я зашла — значит, я должна с Валей порисовать, с Витей построить замок. Я вышла оттуда здоровая. И сейчас я уже просто пользуюсь этим — только что-то не ладится, я бегу в больницу, и мы пьем в ординаторской кофе, я хожу по палатам и выхожу оттуда окрыленной. Вот что дают эти дети. Они меня направляют как-то, я начинаю видеть все вокруг, у меня появляется какое-то новое дыхание, новый взгляд, краски — все так свежо. Они очень многому учат.

У вас у самой две дочки. Есть какой-то опыт, который вы бы хотели передать своим детям?

- Не бояться жить. Я бы хотела их научить не бояться жить, слушать себя, не ориентироваться на то, что, кто и как скажет. Жить без страха.

А есть чего бояться?

- Ну, мне кажется, всегда есть, это всегда присутствует. Ты ничего с этим не сделаешь. Наверное, это всегда было. И всегда у человека, который боится, были причины для страха — всегда, во всех странах мира. Россия, Америка, Советский Союз или фашистская Германия — в принципе, если ты хочешь так жить, ты будешь так жить. Если ты хочешь жить бесстрашно, ты будешь жить бесстрашно, ты будешь готов к тому, что за этим последует. Но это внутреннее ощущение свободы, мне кажется, оно важнее смерти, важнее всего — иначе можно задохнуться в этом кошмаре.

Сейчас такое время, когда очень много говорят о смерти разных хороших вещей — искусства, театра, кино. Вы воспринимаете наше время как катастрофу?

- Да, я воспринимаю это время как катастрофу, к сожалению. Я не знаю, откуда во мне такой пессимизм. Понимаете, есть некая область вещей незыблемых — театр, например. Но, попадая в театры, я вижу, как реагируют зрители на пошлость, как они поедают это, как они рады, что они понимают это. И мне становится страшно. Становится страшно, когда выходит звезда на сцену в середине спектакля — и зал аплодирует. Не могло быть такого раньше. Это жуть, какое-то чудовищное порождение массмедиа — отсутствие вкуса, никто думать не хочет. Нравится — не нравится, на этом все заканчивается.

У вас есть какая-то стратегия сопротивления этому? Ваша профессиональная, человеческая.

- Максимально поддерживать все стоящее, все двигающееся вперед, все ищущее. Работать с теми режиссерами, которые отказываются жить по этим законам, то есть в угоду публике. Все-таки надеяться на то, что в зрительном зале будут сидеть два, или пусть даже один человек, но который расшифрует то, что ты имеешь в виду, захочет задуматься. В этом есть какой-то, может быть, конфликт мой со временем, и, может быть, я не имею права на это. Но, к сожалению, такая тенденция все равно существует, и она мне не нравится.

Я знаю, что вы пишете.

- Вы имеете в виду колонки в «Известиях»?

И колонки, и ваш знаменитый дневник.

- Ну, это же смешно. Конечно, я не пишу, писать не умею. Это такое хулиганство было. Мы с Вовой Бородиным, редактором «Известий», пошли на эксперимент — я, как представитель гламурной профессии, что-то там вякала.

А вы вообще хулиганка по характеру?

- Я не хулиганка, не хулиганка. Я никогда не пойду туда, куда меня тащат все, если мне это не нравится. Не пойду. Но это не хулиганство, я не бунтарка — я просто не пойду и все.

Но писание-то — откуда?

- Писание — это дисциплина. И я бы не придавала такого огромного значения моему писанию. У каждого есть какой-то ежедневник. Иногда мне хочется остановить мгновение, описать какие-то мои впечатления, для того чтобы запомнить звуки, запахи, путешествия, встречи, спектакли, книги. Этот дневник — как товарищ. Детей записываю, что они там говорят смешное. Иногда каких-то людей видишь на улице, и понимаешь, что это в роли может пригодиться. На самом деле к литературе это не имеет никакого отношения. Это такая копилка. Кто-то делает это с помощью фотоаппарата. Кто-то хорошо запоминает. А мне нужно все это записать.

Как вы относитесь к воспоминаниям? У вас есть такие виртуальные шкатулки, куда вы складываете пряди волос любимых, засушенные розы, скомканные носовые платочки, а потом перебираете и плачете?

- Нет. Единственное, что я делаю из этого, — я собираю фотографии. Люблю фотографии. У меня нет ни дипломов, ни призов, ни статей о самой себе — вот этого я всего жутко боюсь и считаю, что, не дай бог, когда-нибудь однажды я начну к этому относиться серьезно. Мне кажется, ну все, я тогда умру сразу же, умру. Это значит — не будет движения дальше, а будет что-то такое: «А-а-а, вот у меня есть эти две с половиной статуэтки». Как только я попадаю к людям, у которых сразу видишь «Золотую маску», мне немножко жалко их становится. Я ничего не могу с этим поделать. Конечно, призы — это прекрасно и здорово! Но во всем нужна ирония, что ли.

Есть две актерские стратегии: или я играю в жизни, или я живу в игре. Вам что ближе?

- Во-первых, у меня сил не хватает играть в жизни, просто физически не хватает сил. Ну и желания, наверное. В чем-то мы все играем в жизни, но вот мера этой игры… Поэтому я, конечно, представляю собой позицию игры на сцене, в кино, но не в жизни.

Джульетта Мазина как-то спросила у Ингрид Бергман: «Дорогая, ты сыграла Жанну д’Арк — ты, наверное, очень много получила от этой роли?» А Бергман засмеялась и сказала: «Нет, я делала то, что мне говорил режиссер. Говорил: “Улыбнись”, — я улыбалась. Говорил: “Заплачь”, — я плакала, говорил: “Иди туда”, — я шла».

- Она лукавила. Ингрид Бергман лукавила. Она театральная актриса, она умела работать. Стоит почитать ее книжку — и это понятно. Она не кокетничала, видимо, а просто скромная очень была.

Есть те, кто живет ролью, и те, кто просто позволяет себе присутствовать в этой роли, скажем так.

- Нет, я, конечно, не позволяю себе присутствовать. Гениально сказал Милляр, который всех Баб-ежек играл и Кощеев Бессмертных, роммовский актер. Это было какое-то из последних его интервью, перед самой смертью, он сидел такой лысенький, трогательный, совсем как одуванчик, уже шейка такая была тоненькая. Он сидел за столом, покрытым клеенкой какой-то совковой, и его примерно об этом спросили. Он показал два угла стола: «Раньше играли — вот я здесь, вот здесь образ, и все приближали к образу. Сейчас играют — вот я здесь, здесь образ, и образ приближают к себе. Я бы хотел, чтобы образ и я встречались где-нибудь посередине». Вот это тоже моя мечта — я бы хотела, чтобы качества персонажа и мои качества сливались посередине, и где-то в середине получался некий синтез. Потому что только персонажа играть никогда не интересно, нигде. Это КВН, капустник, все что угодно, но это не искусство. Искусство — только тогда, когда я что-то имею в виду, и я не могу молчать, и я должен это сказать вот так. Я говорю это с помощью сцены.

Вы тяжелая актриса, с вами тяжело на площадке работать?

- Знаете, это, наверное, у режиссеров надо спросить. Я бы хотела сказать, что нет. Но, мне кажется, неинтересно, когда всем друг с другом легко. Два человека — режиссер и актер или актер и партнер — это все равно две разные галактики, два разных существа. И понять друг друга — это непросто, мне кажется. То, что я стараюсь не капризничать по пустякам, — это точно. Может быть, кому-то кажется, что я капризная и истеричная, но я стараюсь. Если это режиссер, за которым я иду, — я могу сомневаться в том, что он прав, я могу отстаивать свою точку зрения, я могу нервничать по этому поводу, злиться, а иногда даже раздражаться, но это все процесс творчества. Если я ему верю, то меня можно оскорблять, унижать — я через это все очень легко перешагиваю, меня это совершенно не пугает. Но если режиссера я не уважаю, а деваться некуда — это катастрофа: я тише воды, ниже травы, мне ничего не интересно, я не спорю, не дышу, не думаю. Только один раз, к счастью, у меня был такой ужас.

Вам хватает любви — человеческой, зрительской, любви как воздуха?

- Мне хватает, мне хватает. Такие изумительные вокруг меня люди: и мои друзья, и люди, которых я люблю. Я не так давно поняла, что я очень одинокий человек по какому-то своему строению. Мне нужно это пространство, мне нужно быть одинокой. Это касается и детей. Я, например, ужасно боюсь им надоесть. Это такая навязчивая идея. Мне совсем не хочется, чтобы они все время чувствовали: «Вы мои дети, и делайте так, как я хочу, и любите меня одну». Последние, может быть, пять-шесть лет у меня появилось желание какой-то воздушной подушки между людьми, включая собственных детей, а это, наверное, самое сложное. Для меня стало важно не требовать любви взамен — в этом есть даже какая-то радость. Мне важнее любить самой, любить и просто наслаждаться этим чувством — любовью к зрителям, к родителям, к мужчинам, к друзьям. Но не требовать. Как только я начинала требовать, я всегда ломалась. И в какой-то момент ко мне пришла эта легкость: любовь — она такое прекрасное чувство, что ты не можешь ее заставить быть, ей нужно уметь восторгаться.

 
   
   
 
 

Объявления



Дорогие гости сайта! Если у вас есть старые журналы или газеты с интервью Чулпан Хаматовой, фотографии, старые театральные программки и т. п., или вы знаете, где такие материалы можно найти – пожалуйста, напишите нам: info@khamatova.ru. Давайте вместе сделаем сайт интереснее!

 

 

 
   

 

 

     Сайт является неофициальным.
     Авторы сайта не знакомы с Чулпан Хаматовой и не имеют
     возможности передавать ей какую-либо информацию или получать ее.

     Если Вы желаете сообщить ей что-либо лично, обращайтесь

     на официальный сайт театра "Современник".